Блеск и нищета венгерских набобов

Набоб… Этим индийского происхождения титулом именовали в Западной Европе 2-ой половины прошедшего века баснословно богатых дельцов – авантюристов и расточителей, которые нажились в колониях. Таким стает пред нами хотя бы герой известного романа Альфонса Доде «Набоб» (1877).

Но что такое – «венгерский набоб»?… Янош Карпати венгерского писателя Мора Йокаи (1825–1904) не архаичный восточный Блеск и нищета венгерских набобов владык, чьи несметные богатства только довесок его неограниченного деспотизма. И не стяжатель-выскочка нового буржуазного склада, денежный магнат на час, который у Доде снискивает обезумевшими своими средствами эфемерный почет жадных паразитов, в свою очередь, облепляющих наподобие плотоядных рыб эту как будто с неба упавшую в загнивающие воды 2-ой империи вкусную добычу Блеск и нищета венгерских набобов.

Кое-где на историческом перепутье меж «варварским» Востоком и «цивилизованным» Западом, меж старыми феодальными деспотиями и королевством новой буржуазной плутократии возвышается затейливо яркая фигура Яноша Карпати, этого венгерского барина, который не знает, что делать со своим не малым состоянием, с бессчетной крепостной челядью – с самим собой, в конце концов. Средства Блеск и нищета венгерских набобов уже глубоко внедрились в его хозяйство: без реализации различных даров собственных имений он и прожить бы не сумел. Арендаторы, предприниматели различных мастей со всех боков уже осаждают его со своими промышленными затеями, пусть еще патриархально грубыми, анекдотически неискусными (гута варит у него нехорошее зеленоватое стекло, драп из Блеск и нищета венгерских набобов сукновальни расходится на плечах). Но основной капитал все-же не нажит, не сколочен своими руками, а унаследован. И недалекий «барин Янчи» ведать не ведает его настоящей цены, не может и не умеет сделать из собственных средств разумное употребление. Разве что, одурев от праздности, выбрасывает их на различные эффектные пустопорожние Блеск и нищета венгерских набобов выверты, несуразные чудачества, которые вдруг изобретают его неиссякшая природная энергия, его мимолетные, не управляемые никакой здравой целью прихоти и настроения.

«Оживить» этот мертвый капитал (а с ним – и его только механически имеющегося, прозябающего обладателя), привести его в движение на благо страны, навести втуне лежащие миллионы в артерии государственного организма Блеск и нищета венгерских набобов! Вот чего просит и вожделеет Йокаи в собственном романе «Венгерский набоб» (1853–1854). Энтузиаст подготовивших венгерскую революцию 1848 года экономических и политических реформ (к их поре отнесено действие), он и послереволюционное венгерское общество как будто бы звал к новенькому просыпанию, к новым прогрессивным преобразованиям.

Благим этим намерением обоснована откровенно критичная даже сатирическая обрисовка Карпати Блеск и нищета венгерских набобов в первой половине романа. Вот он в окружении шутов, гайдуков и приживалов устраивает со скукотищи ночную попойку в корчме, чтоб сжечь ее в конце концов, щедро заплатив трактирщику «за все». Вот, принимая отчеты приказчиков и арендаторов, спускает он им в духовном размягчении перед своими именинами очевидные жульничества, ибо единственный Блеск и нищета венгерских набобов вид человеколюбия, доступный такому замшелому тунеядцу, который свою презрительную жалость к нижестоящим почитает за христианское милосердие, – это прощенное воровство.

Вообщем на всех его поступках, всем укладе жизни, невзирая даже на природную незлобивость, лежит уродливая печать того застоя, если можно так выразиться, идиотизма феодального быта, того ничем, не считая Блеск и нищета венгерских набобов самовластной прихоти, не стесняемого произвола, который равно увечит, развращает господ и слуг. Кто таковой, в сути, на финале собственного седьмого 10-ка барин Янчи? Нравственно опустившийся, одичалый человеканенавистник, находящий наслаждение в том, чтоб унижать, недостойный безобразник, чье самодурство от наивно балаганной простодушности никак не становится красивее. А верный его Блеск и нищета венгерских набобов управитель, старенькый Варга? При всей порядочности только добровольческий холоп и раб, чьи уважительно витиеватые речи – избыточное свидетельство того, в какой непомерной униженности жили у Яноша Карпати и его протцов даже относительно «свободные», возвышаемые и приближаемые ими люди.

А за фигурой извращенного своим самовластием барина Янчи встают другие грустные и смешные Блеск и нищета венгерских набобов жертвы чванливой венгерской азиатчины. В особенности жалки дамы такого же круга, со скованными условностями душами и разбитыми, ожесточенными сердцами, к примеру, желчная древняя дева Марион. Подобные полусвихнувшиеся монстры в юбках, некоторые живы руины обветшалого, раздираемого амбициями и порабощенного средствами сословного общества появлялись еще разве только в других примыкающих Блеск и нищета венгерских набобов литературах – скажем, у Ожешко («Господа Помпалинские»), За образом же преданного Варги тянется череда и совершенно бесправных, обездоленных: безропотных крепостных женщин, которые служат утехой барину и опьяненным гостям, подначальных шутов-цыган и многих других.

Этот униженный, ожесточенный и злосчастный мир и желал бы раскрепостить, очеловечить Йокаи. Первейший эталон и Блеск и нищета венгерских набобов пример в этом направлении – его безупречный герой граф Рудольф, который находит в реформаторских начинаниях спасение от своей мизантропии, от байронически жестокой разочарованности способен и возможностях венгерского дворянства. Даже крепостнику-набобу Рудольф помогает обрести себя, приобщиться к более целесообразному времяпровождению и из сумасбродного гуляки и распутника «барина Янчи» перевоплотиться в Блеск и нищета венгерских набобов полезного члена общества: в хорошего патриота и семьянина, благообразного государя Яноша.

За эти безупречные, даже прекраснодушные ожидания – что и застарелые крепостники при должном воздействии могут стать радетелями прогресса – и вообщем за совсем определенную с 1848 года реформаторскую позицию Йокаи, казалось бы, резонно называли либералом. Увлекательны его книжки, но, поэтому, что Блеск и нищета венгерских набобов запечатленное в их жизневосприятие никак не неиндивидуально либеральное. И это в особенности видно в «Венгерском набобе», который торил дорогу венгерскому соц роману.

По правде, возлагая надежды на просвещенные верхи, на буржуазное преобразование общества, Йокаи – плодотворное противоречие! – никак не приемлет при всем этом его гибельных моральных последствий. Он искреннейший неприятель настолько Блеск и нищета венгерских набобов же атавистичной, одичавшей для него античеловечности, которую несут нагая корысть, настойчивая, но бесчестная ловкость, не меньше бессмысленного растительного прозябания растлевающая, опустошающая души. В романе много насмешливых и патетически-вдохновенных выпадов против буржуазного аморализма, источаемого государством, где революция, как досадно бы это не звучало, только расчистила ему дорогу: Францией первой трети прошедшего Блеск и нищета венгерских набобов века. Это и модничанье, поклонение успеху, и подло рассчитанная инсинуация, злоязычие, и равнодушие к эталонам, профанация искусства, красы и любви, перевоплощение их в продукт – словом, все, что сопутствовало не знающему сантиментов в собственной обнаженной прозаичности и торжествующей наступательности буржуазному прогрессу.

Неприятием утилитаристской атмосферы века, разнузданного буржуазного зла освещены многие Блеск и нищета венгерских набобов эпизоды «Венгерского набоба». Конкретно этим разъясняется популярная ироничная дистанция, с какой изображаются, к примеру, действия 1789 года во Франции. И сразу то удовлетворенное воодушевление, которое водит пером писателя, когда великосветские нахалы проигрывают в театре свою «битву» против не желающего подлаживаться к их вкусам, не ищущего коммерческого фуррора искусства. Не Блеск и нищета венгерских набобов прячется и презрительно-насмешливое отношение к падкому на соблазны «легкой» жизни семейству Майер, в каком не без роли тех же нахалов заводится разлагающая его гнилость паразитизма.

Ну и все, кого задела зараза ереси и корысти, забавны и отвратны в собственном искривленном, изувеченном людском естестве. Такая Майерша, одержимая страстью подороже Блеск и нищета венгерских набобов реализовать собственных дочек, в особенности «раскрасавицу» Фанни, домогающимся их богачам. Такой содержатель светского салона кривляка-мартышка Кечкереи, который с поистине обезьяньей развязностью занимается этим же сводничеством, только прикрытым ширмами крикливой добропорядочности. Либо зияющий довольством преуспевающий банкир с темным прошедшим Гриффар: на гребне военных спекуляций вознесся он на самый Блеск и нищета венгерских набобов Олимп французской плутократии и светски предупредительно обирает сейчас свои новые жертвы. И, в конце концов, щеголяющий всеми пороками буржуазного века, полностью постигший его циничную науку виртуоз фатовского эгоизма и алчного домогательства клиент Гриффара и племянник набоба Бела Карпати. Приняв несколько манерное, но идеальное европейское имя «Абеллино», – не потакать же немодно его Блеск и нищета венгерских набобов назвавшим варварам родителям! – он в хорошем согласии с кредитором изобретает все мыслимые и невообразимые методы, чтоб овладеть дядюшкиным состоянием.

Карикатурный двойник Яноша Карпати, ибо тоже слепой раб собственных прихотей, Абеллино вкупе с тем – главный антагонист всего неплохого, что таится в различных публичных слоях и в человеческих душах Блеск и нищета венгерских набобов. Чему же он этим должен, что в нем в особенности отталкивает создателя, героев и читателя? Естественно, хищнический гедонизм – эгоистичная жажда удовольствий; вульгарный материализм, который видает вся логика его поступков и побуждений. Человек маленький, он и всем приписывает низость, во всем подозревает умысел. Вспомним его отношение к дамам (как обычно Блеск и нищета венгерских набобов, духовная низость проступает здесь в особенности сладкоречиво). Одна (Шатакела) молода, для чего же ей, мол, следовать за супругом, кончать с собой по обычаям собственной страны, ведь еще захочется пожить. У другой (Фанни) – сестры легкого поведения, означает, и ее получится толкнуть на ту же дорожку. Низменность его натуры с самого начала Блеск и нищета венгерских набобов и возмущает Рудольфа: он не просто за даму (Шатакелу) вступается согласно кодексу рыцарской чести, а цинизма его не может стерпеть, этой злокачественной язвы буржуазной эры: обосновать желает, невзирая даже на свою байроническую холодность, что еще есть, не только лишь на экзотичном Востоке, высочайшие моральные понятия, хотя бы у Блеск и нищета венгерских набобов него 1-го во всей испорченной Европе.

Цель оправдывает средства! Этот чисто низкий, предательский тамерлановско-талейрановский принцип служит и внегласным кредо Абеллино. А практическое его воплощение – игра на маленьких эмоциях и страстях: на алчности (так обрабатывает он Майершу), на тщеславии (затрагивая эту струнку, суля артистичную карьеру, пробует он обольстить Фанни). Брезгливо спрыскивая Блеск и нищета венгерских набобов свои золотые одеколоном, такие хлыщи не гнушаются улаживать с помощью их самые гнусно пахнущие делишки.

Абеллино, вобщем, не какой-либо гений злодейства. Он не носитель, а один из опошлителей того принесенного новым временем и частично в борьбе с феодальной косностью даже подходящего духа отрицания и сомнения Блеск и нищета венгерских набобов, который в литературе обрел незадолго до того величавое воплощение в Мефистофеле Гете. Индивидуализм Абеллино себялюбиво мелочен, творимое им зло – пакостническое, мстительность его – прилипчивая, настойчивая, крохоборческая. Он быстрее комически отрицательный западник, подобно тому как Янош Карпати с разлюбезной его сердечку «питейной братией» – практически до фарсовости сниженные мадьярофилы.

Тем вреднее, но, для Блеск и нищета венгерских набобов общества подобные презирающие труд, разрушающие эталоны себялюбцы. Опасность не в крупности их, а в массовости. Против этой угрозы и выдвинул писатель просвещение дворян, которые – от Рудольфа и его друзей, Иштвана и Миклоша, до раскаявшегося, нравственно возрожденного набоба – становятся благодетелями народа, будителями цивилизации. И еще он противопоставил ей людские добродетели Блеск и нищета венгерских набобов той ремесленной и мелкочиновной мещанско-городской среды, которая вступает в прямое сюжетное и конфликтное соприкосновение с дворянско-буржуазной: с Яношем Карпати, Рудольфом, Абеллино и иными.

Среда эта, которой на заре исторической эмансипации третьего сословия Дидро, Лессинг посвящали сочувственные пьесы (они так и назывались: «мещанские драмы»), вправду добродетельна – и не просто Блеск и нищета венгерских набобов в узкопрактицистском смысле прилежания, скопидомства, пресной обывательской морали. В Терезе, к примеру, воюющей с нравственной леностью и боязливостью собственного тщеславного простака брата (Майера) за спасение хотя бы одной его дочки, Фанни, – в ее альтруистической заботе, неуклонной хорошей воле есть пускай чуть-чуть угрюмо-ригористичное, но бесспорное духовное величие Блеск и нищета венгерских набобов. Можно осознать и гневное пуританство судейского Бордачи. В лице и через голову Майера он ведь бичует торговлю честью и совестью, ополчается на дворянских и недворянских вертопрахов, что рады усвоить только пороки проникающей в Венгрию цивилизации.

Тем паче достойны почтения добросовестный столяр Болтаи и его влюбленный в Фанни подмастерье Блеск и нищета венгерских набобов Шандор Варна, которые отваживаются вступить в отчаянное, практически безвыходное, но непоколебимое, бескомпромиссное единоборство с Абеллино.

И правда, Шандор, этот бескорыстный живописец собственного ремесла, обожающий Руссо венгерский плебей, на голову выше хоть какого из светских львов, родовитых «юных титанов». И духовной твердостью наделен, и чувством собственного плюсы, которое способно до Блеск и нищета венгерских набобов штатского мужества подняться в трудные минутки. Какую, по правде, острастку они с Болтаи дают в газете Абеллино, покусите-лю на Фаннину честь! Случай необычный в бесправной сословной Венгрии тех пор. А перед тем, в монархической Франции, Варна демонстративно, «от имени народа» кидает венок травимой светской публикой артистке: демократический, плебейский отпор организует Блеск и нищета венгерских набобов знати герба и злата! Он умеет не только лишь обожать – преданно, самозабвенно, да и непереносить. Питаемая оскорбленным чувством, практически «классовая» ненависть разгорается в его груди, позволяя твердо посмотреть даже в лицо погибели. Право же, этот обычный мастеровой достоин наилучшего жребия. И то, что графы (Рудольф с Иштваном Блеск и нищета венгерских набобов) вызываются быть секундантами Шандора против Абеллино, служит как будто признанием его больших нравственных и штатских доблестей.

Но… в общественно-патриотической деятельности у себя на родине этот храбрый ремесленник, экзальтированный руссоист сам оказывается всего только «секундантом» либерально-дворянских реформаторов, на которых взирает с неразговорчивым уважением, не пытаясь даже шагу ступить ни на Блеск и нищета венгерских набобов какие общественные форумы. И мысли не вкрадывается у него, что возлюбленную Фанни свело в могилу конкретно сословное неравенство, то же самое чтимое им в лице Иштвана и Рудольфа дворянское общество. Очень он скромен для этого, вышколен, знает свое место. Его штатскому мужеству недостает социальной широты, оно еще сковано Блеск и нищета венгерских набобов цеховой замкнутостью, вошедшей в плоть и кровь привычкой подчиняться.

Ну и как могло быть по другому? Собственное его сословие очень неразвито. И уже потому писатель не очень мог ожидать от народа сознательных действий. Йокаи ведь не Петефи, этот опережавший свое время трибун народных низов, бунтарство не его стихия. Логично, что Блеск и нищета венгерских набобов даже красивый образ Фанни, другой восхитительной посланницы низов, овеян некоторым возвышенным, но все-же стоицизмом. Женщина, дама с пылким сердечком, со смутной, но всепоглощающей жаждой огромных эмоций, светлых эталонов, она обречена только на немое обожание, мученическое самоотречение, самомучительство и, в конце концов, раннюю погибель. Заместо свободного соединения Блеск и нищета венгерских набобов с возлюбленным (Рудольфом), не способен сломать сословные перегородки, но в искусительной надежде хоть приблизиться к нему, обязана она согласиться на брак с постылым стариком и платится за свои мечты и свою слабость всеми муками неудовлетворенного чувства и самой жизнью. Судьба Фанни припоминает удел пушкинской Татьяны, но – в силу публичного неравенства Блеск и нищета венгерских набобов – любовь ее и самоотречение трагичней, горше; они как будто вопиют к небу, к дворянскому окружению и к нам, читателям.

Здесь мы еще поближе подходим к ответу на вопрос: в чем у Йокаи подлинная опора, противовес нравственной порче, буржуазному и феодальному развращению? Естественно, если сословные перегородки не сносить во имя народоправия Блеск и нищета венгерских набобов, народовластия, а только равномерно, благородно разгораживать общество сверху, чему посвящают себя Рудольф с супругой, разумницей Флорой, добрые покровители и Терезы, и Фанни, и Варны, и старика Карпати, – такая антибуржуазность просто утопична. Это снова только некоторое, пусть облагороженное, очищенное от ретроградных несуразностей «мадьярофильство» – наподобие славянофильства с его верой в исконные национальные Блеск и нищета венгерских набобов добродетели. В публичной жизни оно не могло привести ни к чему, не считая скрашенного просвещением и всякого рода филантропией охранительства помещичьих и вообщем «исконных» устоев. Недаром даже у Рудольфа, этого просвещенного ревнителя прогресса, на могиле Фанни шевелятся не очень свободные мысли: вроде бы она была счастлива Блеск и нищета венгерских набобов, не рвись куда-то ввысь и прочь, останься в собственном хорошем, древнем мещанско-идиллическом мирке!

Но Йокаи-художник гласил своим романом нечто большее. Недаром ведь его Фанни приемлет крестную муку: не слушаясь голоса рассудка, «здравого» смысла, вступает на костер нравственных страданий, как будто те уэльские барды известного венгерского поэта Араня, которые верную Блеск и нищета венгерских набобов погибель предпочитают верной службе королю Эдуарду. Ибо, не считая политико-патриотических умозрений, была еще сфера эмоций, требования сердца. Соц сознание в низах общества еще недостаточно развилось, но уже горячо горело демократическое чувство, делая собственный выбор, завлекая на неторные, незаконопослушные пути самоосвобождения. И если Рудольф, Флора и другие Блеск и нищета венгерских набобов представляют в романе здравый дворянско-либеральный разум, то Болтаи, Шандор Варна, а сначала Фанни – конкретно это новое, равно неразумное с дворянской и ограниченно-мещанской точки зрения, но здоровое, естественное чувство. И собственное сердечко писателя, отзываясь на неявственную пока, подспудную работу истории, звало туда, откуда отвлекал ткавший свои успокоительные Блеск и нищета венгерских набобов социальные иллюзии политический разум.

Не будем потому упускать из виду связанную также с чувством, мироощущением и с историческим предощущением грань творчества Йокаи. Забывать, что он не только лишь типизирующий публичные дела сложившийся реалист, да и судящий их трибуналом сердца романтик и даже сентименталист, который опирается на еще больше ранешние, просветительские Блеск и нищета венгерских набобов, традиции. Ибо эта идущая от романтизма, сентиментализма и взывающая к праву чувства, к добродетели сердца критика общества при социальной собственной утопичности творила и некий несводимый к либерально-патриархальному нравственный эталон. А заодно восполняла и пробелы только еще нарождавшегося в Венгрии реализма, известную его слабость, незрелость в романе Йокаи Блеск и нищета венгерских набобов.

Хоть какому современному читателю кинется, к примеру, в глаза слабенькая психическая мотивированность неожиданного перерождения набоба либо исцеления Рудольфа от байронической безнадежности. Естественно, свою пояснительную роль играет здесь неприязнь набоба к Абел-лино, оскорбленные им схожие и патриотические чувства. Столкновение с Абеллино в первой главе уже служит в этом смысле завязкой Блеск и нищета венгерских набобов внутренней драмы старика. Как камень, упавший в заводь, пускает по ней круги, так свалившийся в застойное захолустье бойкий племянник возмущает обычное спокойствие барина Янчи, и в его запущенной, задубелой душе начинается какая-то новенькая, жива работа. Смягчает его и детски искренняя любовь к Фанни – так же, как Рудольфа к умной Блеск и нищета венгерских набобов, деятельно-добродетельной Флоре.

И все-же за недочетом правдоподобных внутренних обстоятельств Йокаи обязан прибегнуть и прямо к неправдоподобным наружным: «высшей силе», чье присутствие благоговейно чувствует возвращенный родине и людям Рудольф, чья благостная воля обещает старику Карпати отпрыска во сне. А вприбавок мимолетным романтичным призраком, необычным эмблемой верности и самопожертвования Блеск и нищета венгерских набобов является Руфольфу еще Шатакела, чтоб его в конце концов посетило откровение: для чего находить необыкновенные, даже гибельные пути, когда есть живительные простые?

Нужно дать подабающее художественному такту писателя: воззвание набоба в просвещенно-патриотическую веру скрашивается и некой драматичностью. Доброхотные его начинания (общество борзятников) – тоже довольно несуразная, праздная затея, ребячливая иллюзия Блеск и нищета венгерских набобов подобревшего, может быть, но не поумневшего старика. Ну и на смертном одре он остается – по последней мере по отношению к племяннику – упорным, нераскаянным язычником-гунном.

Но коль скоро уж идеализация влезла, актуальная достоверность не может так либо по другому не мучиться. Теряет долю колоритности язык старенького Блеск и нищета венгерских набобов набоба после «исправления». С опекуном Фанни ведет он такие вежливо-нравоучительные речи, как если б фонвизинский Скотинин вдруг Правдиным заговорил. Белеет, становится отвлеченно-«головным» образ Рудольфа, который сменяет насмешливый байронизм на респектабельную высушенность и разумную умеренность блюдущего свою репутацию примерного супруга и губернатора. А граф Иштван с самого начала и не Блеск и нищета венгерских набобов образ, а только рупор дорогих создателю национально-прогрессивных мыслях: реалистическая индивидуализация подменяется тут, по крылатому слову, просветительской «шиллеризацией». Время от времени же из-под пера Иокаи выходит практически эпигонско-романтический портрет. Таковы великодушный актер Таро-Мэнвилль и в особенности экзотичная кросотка Шатакела. Рядом с ней даже таинственная спутница графа Монте Блеск и нищета венгерских набобов-Кристо албанка Гайде у Дюма смотрится чудом простоты и художественной меры.

Мы уже не говорим о быстрее смешных, ежели раздражающих исторических недостоверностях. Выведенные в романе певицы Мэнвилль и Каталани, наверное, далеки от реальных прототипов. Точно так же не должны поражать романтичная тотчас хронология – совмещение разновременных исторических событий Блеск и нищета венгерских набобов; романтичная география и этнография (Афганистан перенесен в Индию, столица тогдашней Рф – в Москву, «кафрское» наречие арапчонка оказывается турецким, а афганские обычаи апокрифичней средне– и малоазиатских, наблюдаемых очами жюльверновского Бомбарнака либо Керабана с их спутниками). Зания читающей публики в таких вещах были во времена Иокаи достаточно случайны, и все Блеск и нищета венгерских набобов это не нарушало художественного воспоминания, сейчас теснее связуемого с фактами.

Не полностью самостоятельная духовная жизнь идеализируемых героев не позволяет сквозным психическим действием крепко спаять все главы, эпизоды, сами по для себя часто прекрасные. Превосходна, к примеру, глава о злосчастном семействе Майеров: этот муж-тюфяк в ловких руках жены-сводни и Блеск и нищета венгерских набобов дочек-потаскушек. Либо 1-ая, экспозиция, во всей первозданной красоте представляющая разгулявшегося набоба. Драматична сцена разъяснения Фанни с Рудольфом: до конца добросовестной в собственном чувстве, но не свободной дамы с пустившимся на ветреное испытание ее верности чужим супругом. И как ярки, выразительно точны во всех деталях зарисовки народных обычаев вроде, к Блеск и нищета венгерских набобов примеру, состязаний на звание «троицына короля»! Вообщем, чуть начнет Иокаи со вкусом, с толком обрисовывать различные рыдваны, таратайки, кафтаны, усы, ухарские либо наивно-напыщенные повадки, так и охото воскрикнуть: ну, незапятнанный Гоголь в этой собственной любовной, шутливо-мудрой наблюдательности!

Нельзя отказать писателю и в фактически психической проницательности. Образы тех Блеск и нищета венгерских набобов же Майеров, дамы Марион либо его любимицы Фанни молвят сами за себя. Но ее душа созревает только к концу повествования. А другие, «концептуально» положительные герои – Янош Карпати, Рудольф очень рано начинают поступать по предуказующей воле создателя. И построение романа приобретает потому неминуемую рапсодичность.

Есть в нем, но, некоторая если Блеск и нищета венгерских набобов не композиционно, то лирически сплавляющая разнородные элементы стихия. Это – упомянутое доброе чувство, которое высится до демократических симпатий. Оно-то и делает общее человечное звучание романа, атмосферу требовательного человеколюбия в нем. И оно же реализуется в доподлинно правдивых видах самых различных людей, добротных и дурных, в гоголевски метких бытовых Блеск и нищета венгерских набобов зарисовках, в пестром время от времени, может быть, но живом, сильном языке.

Йокаи любит добрые поступки. Как ему претит лживая чувствительность Майерши, так трогает его настоящая доброта, которой он желает взволновать, растрогать и читателя. Даже доброта патриархальная: допустим, слуг к своим господам. От их они благодарности за нее не получают Блеск и нищета венгерских набобов, но как человечески принципиальна и драгоценна такая отзывчивость и привязанность! Простительно ли было бы м ее выкидывать совместно со всем старенькым укладом? – как будто гласит писатель. Даже наилучшие духовные движения барина Янчи, прямо до его сокрушенных завещательных слов, приобщаются, как частицы золота, к полезному нравственному капиталу романа Блеск и нищета венгерских набобов. Ибо нужнейшее человеческое богатство – искренние, поддерживающие и сближающие людей добрые побуждения, а не отвратительный, ожесточающий эгоистический расчет.

Уверенностью в этом внушено сочувствие к Мэнвиллям, Фанни, обитателям парижской улицы Муффтар – ко всем обиженным жизнью, дворянско-буржуазной спесью и злостью детям лишений, хлопот и тревог, к людям труда, ремесла, искусства. И Блеск и нищета венгерских набобов в этой же убежденности – окончательный, окончательный приговор обидчикам! Абеллино, чье настоящее наказание в том, что у него нет сердца; набобу, чьей внутренней, духовной бедности не искупить, не компенсировать никакой роскошью и богатством.

Роман не раз доставляет читателю удовлетворенность обычных, безыскусных эмоций, пробуждаемых злоключениями и переживаниями героев. И облагораживающая сила Блеск и нищета венгерских набобов таких эмоций не настолько уж мала! Еще древние постановщики площадных действ, сочинители трогательных историй знали принципиальный проф секрет и безошибочный эстетический эффект: величавую, осветляющую душу силу добра. Фольклорно-гуманистическая эта традиция по праву стала бесспорной нравственной целью всякого высочайшего, очеловечивающего людей искусства. «Чувства добрые» внес в свою триаду вечных Блеск и нищета венгерских набобов гражданско-поэтических наград наш Пушкин. Методом величавых шел в «Венгерском набобе» и Иокаи. И пусть в собственный «жестокий век» не восславил он прямо свободы публичной, но все таки он свободен в этом романе, свободен безо всяких послаблений от многого, мешающего ей.

Свободен сначала от кастовых предрассудков и буржуазного аморализма и Блеск и нищета венгерских набобов поэтому не только лишь соболезнует народу, но вроде бы поощряет его неистощимо щедрую, инициативно непокорливую жизнерадостность. Обычный табунщик Мишка Киш, ловко обставивший барина Янчи, который считал его только пешкой в собственных руках, – сам благодаря собственной дерзкой предприимчивости ставший дворянином: такие лихие удальцы создателю по душе! И напротив, только Блеск и нищета венгерских набобов пренебрежительную жалость вызывает у него безвольный недотепа Майер. Он не за бесхребетную, покладистую доброту, а уважает тех, кто может постоять за себя и других. Люд гордый, заявляющий свои права на жизнь и человеческое отношение; люд – друг и защитник бедствующих и оскорбленных; мощнейший, само мало равный противник набобов и монархов, дворянских и буржуазных Блеск и нищета венгерских набобов проныр с их духовной скудостью и очерствелостью – вот кто мил ему по-настоящему.

Читая описание битвы за добросовестных артистов и неподкупное искусство, выигранной у великосветских лентяев ординарными мастеровыми, парижскими «уврие», как будто ощущаешь присутствие там и того Йокаи, который в 1848 году отказался от ипсилона в собственном имени (дворянские венгерские Блеск и нищета венгерских набобов фамилии заместо обыденного «i» писались с ипсилоном на конце). И, встречая на его страничках незапятнанных, смелых духом людей с высочайшими помыслами и жесткими, открытыми нравами, всякий раз лучше понимаешь, почему с Иокаи мог дружить – пусть только некое время, до сближения того с «партией мира», – беззаветный апостол бедноты Шандор Блеск и нищета венгерских набобов Петефи.

Не стеснен писатель и какими-либо салонно-литературными канонами и нормами. Просто, вольно, с подлинно поэтическим вдохновением переносит он действие из страны в страну, из одной социальной среды в иную, вводя все новые персонажи, один самобытней и неподдельней другого. Настолько же интересно свободен, артистичен он и Блеск и нищета венгерских набобов как рассказчик. Не просто со вкусом либо юмором повествует о людях и характерах, а с охотой, наслаждением: везде виден веселый творец, владелец собственного предмета.

То потрунит над глуповатыми обычаями, в забавном и ничтожном свете выставит престижных ломак, вертких буржуазных лаз либо одичалых бар. То одной-двумя жаркими фразами пробудит Блеск и нищета венгерских набобов сострадание к не умеющей лакействовать и заискивать артистке либо к страдающей посреди язвительных светских завистниц даме низкого звания. И просторечием, и драматичностью, и красочным романтичным словарем, и реалистически живым диалогом, и патетическим воззванием к героям и читателю обладает Йокаи с равным мастерством. При всех латинизмах и галлицизмах, сложных тотчас конструкциях речь Блеск и нищета венгерских набобов его не знает ни очень архаичных оков, ни более поздней газетной стертости, литературной выглаженности либо дурной, бесцельно утонченной «интеллектуальности». Язык этот искусен, но не искусствен: народен.

Венгерский критичный реализм – Миксат, Мориц, также социально острая, экспрессионистски и символистски окрашенная литература росли, отграничивая себя от Йокаи. Живописцы нового времени корили его Блеск и нищета венгерских набобов, нередко резко, за либеральную легковесность, за романтическую примитивность и всякие реалистические несовершенства. А меж тем – из исторического далека на данный момент это заметнее – он сам в чем либо был их непонятым, недооцененным предшественником. Психологически не углубленный, социально «мягкий» реализм? Но при всем этом все-же богатая гамма, натуральные Блеск и нищета венгерских набобов краски. Щедрой кистью, уверенными мазками набрасывает писатель картины диковинных, а то и одичавших российских и забугорных характеров, не прорисовывая, может быть, все контуры с жестокой, до конца «гоголевской» отчетливостью, скрадывая очень жесткие углы, готовый сам тотчас поверить в намечаемые им радужные перспективы, да и не втискивая в насильные шаблоны, не убавляя Блеск и нищета венгерских набобов ничего из того, что лицезрели и запоминали его глаза хотя бы на фронтальном, бытовом плане жизни.

И этот бытовой план помогает читателю «поправлять» очень розовые, туманные выси и дали. Приемля антипатию художника к крепостническим уродствам, к модному кривлянью и бездушному стяжательству, его стихийный патриотизм и симпатию Блеск и нищета венгерских набобов к добросовестной бедности, к хорошим порывам, скептичней относишься к его же соц прекраснодушию.

Как «быт» частично поправляет в романе «политику», демократическая склонность – головной либерализм, так в литературном мастерстве ему, неофиту реализма, на помощь приходили тогдашние нереалистические средства. И делали так либо по другому свое предназначение. Некая романтичная исключительность положений и Блеск и нищета венгерских набобов нравов, недочет переходных цветов, полутонов? Но тем паче недвусмысленная граница меж злом и хорошем. Зрелая реалистическая литература, естественно, с необычной тонкостью, до взаимопереходов изучила ее в поисках нового эстетического возрождения добра; но ведь их границу усердно и размывали, затягивали безжизненной сетью безысходной относительности всякие декаденты и неодекаденты. Истинное искусство рассеивает Блеск и нищета венгерских набобов иллюзии, но проясняет эталоны. И Йокаи в этом друг ему.

Сентименталистская чувствительность, полная другой раз гиперболизированной нежности, слез и вздохов, как в сцене меж благородной Флорой и самозабвенно признательной Фанни? Но только от проницательного, ревнивого, практически полемичного внимания к жизни сердца, к внутреннему миру страдающей, униженной личности, в Блеск и нищета венгерских набобов интересах ее раскрепощения и полноправия. Вприбавок личности дамы: самой закабаленной и бесправной жертвы тогдашнего общества.

Выйдя замуж не по любви, Фанни сделала не строго идеальный нравственный шаг. Но он, пожалуй, и единственно мыслимый в ее обстоятельствах, чтоб не разлучаться совершенно с мечтой, с возлюбленным, с эталоном. По другому пришлось Блеск и нищета венгерских набобов бы уподобиться сестрам – либо же драма ее не стала быть прозаической, а перенеслась бы в сферу абстрактных моральных рамок. Ведь жизнь отдельная, единичная изредка отражает историческую необходимость прямо и полностью. А то бы не было и нужды в искусстве, которое общее выявляет в личном, исследуя конкретно сплетение случайностей, судьбы непростые Блеск и нищета венгерских набобов, разноплановые.

Таковой особый, не бесспорный случай избрал чутьем художника и совсем не маститый, опытнейший реалист Иокаи. В этом сложном, никак не подходящем для героини и для легкого художественного решения случае смог показать ее огромное духовное благородство. А тем утвердить внутреннюю людскую высоту нового, «низшего», сословия, вопреки собственной Блеск и нищета венгерских набобов униженности, закабаленности чувствующего куда искренней, сильней, красивей, чем все эти только априори великодушные Рудольфы, которые без раздумья пускаются на непонятные любовные авантюры из-за достаточно пошлой обиды на супругу; чем идеально-разумные, а в сути, только благоразумные Флоры, которые самыми примитивно удобными «дамскими» методами воспитывают возомнивших о для себя мужей; чем эти Блеск и нищета венгерских набобов «добрые» набобы, которые даже после исправления откровенно приобретают для себя в супруги молодых девиц…

Поистине человеческое благородство было уже не столько за ними, дворянами, которые пробовали еще играть в обществе первую роль, а за другими, его порочными, униженными страдальцами и вкупе праведниками, провозвестниками будущей справедливости. Вот что показал Йокаи Блеск и нищета венгерских набобов. Ибо Фанни не только лишь наказана, она и вознесена. Духовная сила и величие еще пока слабеньких, даже побежденных: такая мысль романа, нравственная и совместно соц, в какой исторически преходящее, вчерашнее сомкнулось с «вечным», общечеловеческим, личное, случайное – с нужным.

Писатель веровал в гуманистический эталон. Вера эта некой Блеск и нищета венгерских набобов собственной доверчивой отвлеченностью уступает трагическому разочарованию других критичных реалистов в буржуазном обществе. Меньше она и эффективной революционно-демократической веры в люд, не говоря уж о социалистической. Но в то же время больше плоского либерального утешительства: в ней есть нечто от социально великодушных надежд эры Просвещения. В этом пусть сопряженном с иллюзиями, которые Блеск и нищета венгерских набобов порождались неразвитостью Венгрии, но вкупе и возвышенном, хранящем отзвук всечеловеческих, всенародных чаяний гуманизме – настоящая привлекательность романа Йокаи. На самом деле, конкретно создатель его, кто опоэтизировал протестующий порыв незапятанной, жаркой девицы обычного звания, духовно поближе Руссо, чем читающий «Новую Элоизу», но уступивший свою возлюбленную набобу очень уж Блеск и нищета венгерских набобов «правильный» Шандор Варна.

Раскрывается, таким макаром, несколько внезапный для его критиков Йокаи. Тоже, как все истинные живописцы, стремящийся к свободе и гармонической цельности. Ищущий какие-то моральные начала, эталоны, которые и для других поколений не теряют ценности, ибо воплощают дерзания и способности людской личности. Если есть в романе что-либо Блеск и нищета венгерских набобов «фаустианское», оно, естественно, не в позднем прозрении набоба и его благих надеждах на отпрыска, а сначала в утверждении конкретно этого расточаемого либо презираемого внутреннего богатства, создающего человека. Богатства, которым владеют возвышенно, до последнего вздоха любящая Фанни и не поднявшийся еще к сознательной публичной деятельности, но безгранично добросовестный, излучающий подлинно историческую уверенность Блеск и нищета венгерских набобов люд. Отсвет этой убежденности несет и призванный приоткрыть их духовное достояние лирико-изобразительный сплав: время от времени практически фольклорно-сказового, бытового реализма и романтико-сентименталистских традиций.

Мор Йокаи – самый издаваемый у него на родине писатель. В большой мере это, возможно, разъясняется и читательским осознанием хороших начал его творчества Блеск и нищета венгерских набобов.

О. Россиянов


[1]Пушта – степь (Тут и дальше – прим. переводчика)

[2]Медард (денек св. Медарда) – восьмое июня

[3]Комитат – заглавие области, губернии в старенькой Венгрии

[4]Ниредьхаза – город в восточной Венгрии

[5]Фокош – топорик наподобие бердыша

[6]Бетяр – разбойник

[7]Патак (Шарошпатак) – город в Саболчском комитате, узнаваемый древним своим учебным заведением – «коллегиумо»

[8]Атилла – государственная венгерская мужская одежка, род расшитого шнуром Блеск и нищета венгерских набобов кафтана

[9]Цыганское жаркое – подобие шашлыка из свинины

[10]Вмиг, без промедления (лат.)


blok-regulyacii-tonusa-i-bodrstvovaniya.html
blok-shema-ciklicheskogo-algoritma-dlya-primera-6.html
blok-shema-i-struktura-principialnoj-shemi.html